— Самый первый выезд был в 2022 году, когда началась частичная мобилизация. На тот момент у меня, как руководителя организации и многодетного отца, была бронь. Но уже тогда сыграло обострённое чувство патриотизма. Я понимал, что для нас это исторический момент, что многие самостоятельно приходили в военкомат и что ребятам нужна будет помощь. Поэтому я решил ехать на СВО как военный врач.

Оказалось, что нас в медицинской роте трое медработников, ушедших по мобилизации как служившие. Армейский опыт нам помог.

Работа военным врачом отличается от гражданской, поскольку в ней есть свои правила и специфика. Некоторые моменты на войне для гражданского человека могут показаться даже диковатыми. А если ты в армии служил, у тебя есть понимание. Тебе проще.

Армейский опыт нам помог

— В первый раз для них это было неожиданностью. Хотя супруга потом призналась — где-то в глубине души она осознавала, что я приму такое решение. Отнеслась с пониманием, хоть и переживала сильно.

— Жена, двое сыновей и дочка.

— Всё, что мы здесь делали, очень сильно изменило меня. Ты понимаешь, что самое ценное, что у нас есть, — это человеческая жизнь. И потерять её можно в одну секунду. Настолько она хрупка.

Самый тяжёлый в моральном плане случай был в начале 2023 года, когда к нам привезли девочку шести лет, подорвавшуюся на мине у себя дома. Я помню, как мы с ней разговаривали, её звали Алина. У неё были оторваны ноги, спина вся иссечена осколками. Мы оперировали её, останавливали кровотечение, а затем передали гражданским медикам.

Мы с военными хирургами работали тогда со слезами на глазах. Да, мы мужики, нам проще, ведь это наша работа, и мы понимали, для чего мы здесь. Но эта история далась нам особенно тяжело. Девочка умерла. Об этом мы узнали потом.

Самое ценное и хрупкое

— Не кардинально, но ощутимые изменения есть. Характер ранений в принципе тот же, что в 2022–2023 годах. Сами боевые действия сегодня имеют больше дистанционный характер, используется очень много дронов.

Стали сложнее перемещения на любом виде транспорта и в пешем порядке. В основном обстоятельством получения травм становятся атаки дронами. Здесь, где мы работаем, они тоже летают часто. В Донецке постоянно на трассах машины жгут, в Мариуполе, ближе к Крыму.

В предыдущие командировки нам было спокойнее и проще транспортировать бойцов на машинах, на карете скорой помощи, на уазиках. Сейчас из-за дронов делать это очень сложно. Это имеет важнейшее значение в эвакуации раненых, в обеспечении логистики и доставке продуктов и ГСМ.

— Как за эти годы, на ваш взгляд, изменилась специальная военная операция, отношение людей к её необходимости? Поменялись ли ранения по своей сложности?

— Я считаю, что каждое вмешательство влияет на судьбу раненого. Каждая операция судьбоносна, так как именно от первых твоих действий как врача зависит дальнейшая жизнь человека. Важно, какие сосуды задеты, как будет перевязана или зафиксирована пострадавшая конечность, каким образом будут собраны раздробленные кости, на каком уровне произойдёт ампутация и какие препараты будут введены пациенту. Всё это влияет на исход выздоровления и качество жизни человека: сможет ли он вернуться в строй либо будет списан, найдёт ли работу в мирной жизни, будет ли способен обслуживать себя.

В 2023 году было знаменательное контрнаступление, и к нам массово везли раненых. Тогда мне приходилось принимать психологически сложные решения. Были ранения, практически несовместимые с жизнью. При этом человек был жив, но в агонии. Мы понимали, что уже ничего нельзя сделать — он умрёт. Приходилось откладывать его в сторону и помогать тем, у кого ещё есть шансы выжить.

Особенно трудно, когда мало реаниматологов, травматологов и хирургов. В тот момент у нас как раз была лишь одна хирургическая бригада. В среднем за сутки поступало до 300 человек. И мы простояли на этой точке ровно 13 дней в таком режиме.

В какой-то момент мы поняли, что не спим уже пятые сутки и работаем на автомате. Есть фотографии, где хирурги наши спят стоя — кто прямо у операционных столов, кто на коробке, кто сидя на подоконнике. Была минутная передышка.

Я тогда тоже помогал как мог — где-то подменял водителя реанимобиля, где-то работал за санитара. Тогда, помню, мы установили своеобразный рекорд. Оказалось, что в обычную машину скорой помощи — «Газель» — можно поместить 14 человек, причем двух лежачих — на ИВЛ.

Работали мы слаженно и справились, хотя было безумно тяжело. Дальнейшую судьбу прооперированных мы, конечно, не отслеживали. Но я надеюсь, что подавляющее большинство ребят выжило.

Сложный выбор
в операционной

— Здесь широко применяется проводниковая анестезия, при которой блокируется отдельный нервный пучок, чтобы «отключить», к примеру, руку или ногу. Я помню, что в гражданской работе, конкретно в Бурятии, она была не так популярна. В последние года два набирает обороты. Это делается одним уколом в районе большого пучка нервов или же блокируется конкретный нерв.

Очень эффективный метод, который позволяет обезболить и обездвижить конечность на время операции, и в дальнейшем она длительное время не болит. Это нужно ещё и для того, чтобы транспортировать человека на всех видах транспорта к местам дальнейшего лечения. Местами плохая дорога, а пациент на аппаратах внешней фиксации с переломами — ему любая кочка причиняет боль.

Думаю, в проводниковой анестезии мы своё мастерство отточили до очень высокого уровня. Раньше я этого не делал, а здесь научился благодаря коллегам.

— Какие новые методики вы освоили на войне?

Равняться на лучших и слышать правду

— Буквально недавно я побывал дома, перед третьей командировкой, поэтому понимаю, какие вопросы беспокоят ребят и их семьи. Обычно говорят об оказании медицинской помощи. К сожалению, вопреки закону о ветеранах, где сказано, что медицинская помощь ветеранам боевых действий должна оказываться во внеочередном порядке, этот момент у нас упускается. Причём повсеместно и на всех уровнях — от банального приёма у терапевта до высокотехнологичной операции, которая требуется бойцу. Например, замена суставов.

Мы эту проблему обсуждали с Министерством здравоохранения. Причина скорее многосоставная, но в первую очередь это нехватка кадров. У того же участкового терапевта сегодня приём расписан с утра до вечера. При этом помимо своего участка у него может быть ещё и соседний участок. Кто-то идёт вне очереди, кто-то по неотложной помощи. Поэтому происходит так, что не всегда есть возможность принять ветерана боевых действий.

Сам я тоже сталкивался с этой проблемой, когда мне надо было получить справку от психиатра. В очереди так много народу, что я даже как-то постеснялся, не стал говорить людям, что я участник СВО. Думаю, этот момент должен быть более активным со стороны медицинских работников. Если ты ветеран, то это должно работать по закону.

То же самое касается высокотехнологичной помощи. Плановые операции бывают расписаны на месяцы вперёд, и вклиниться в это расписание у наших ребят тоже не всегда получается.

Поэтому кадровый вопрос мы разными путями сейчас пытаемся решить через целевое направление специалистов и федеральные законы, которые принимаются. Корректируем наши законы именно по целевикам. Да, это даст результаты не моментально, но станет хорошим залогом на будущее.

Знаю, что в нашей стране есть места, где проблема с медицинским обеспечением острее. Но я всегда говорю, что равняться надо на лучших, а не смотреть, у кого ситуация хуже. Разговаривать лучше не с министрами, а с врачами, медсёстрами и санитарочками. Они обычно рассказывают всю правду о своей работе. Я сам общаюсь с коллегами из разных регионов, мы здесь на СВО работаем вместе. Все рассказывают о совершенно разных условиях работы. Казалось бы, федеральное законодательство у нас одно, но страна настолько большая, что даже в одном регионе работа в разных учреждениях организована по-разному.

— Бывали такие случаи. Особенно в предыдущую командировку, когда наша 36-я армия стояла рядом. К нам привозили раненых также из 37-й бригады, 5-й танковой. И мы со многими из них общались. Тем более когда бурята видишь, начинаешь спрашивать, откуда он родом, об общих знакомых — обычные наши «бурятские» вопросы (улыбается). А так ребята не задают мне вопросов именно как депутату. Просто не вспоминают даже о таких проблемах.

Некоторые земляки рассказывают очень интересные истории. А вот имён их я не запоминаю — настолько много их. Думаю, и они меня не запоминают. Помнят обычно тех, кто первым оказывал помощь и вытаскивал с поля боя, если ты был в сознании.

Иногда звонят в День медицинского работника, поздравляют, благодарят. Ради таких моментов, наверное, и работаешь. А так, если не поблагодарили, ничего в этом страшного нет. Я просто надеюсь, что всё у них хорошо и что всё было не зря.

Обычные «бурятские» вопросы земляков

— Конечно, нужно протезирование, так как очень много ампутаций. Враг применяет технологии дистанционного минирования. Сегодня ты прошёл по одной территории и было чисто, а завтра подрываешься на мине в этом же месте. А всё потому, что ночью пролетел беспилотник и раскидал мины.

Без сомнения, нужна психологическая помощь раненым бойцам. Первое принятие того, что тебе ампутировали ногу, даётся очень тяжело. Многие в этот момент ломаются. Им кажется, что всё, жизнь окончена, что теперь они точно никому не нужны, что они не смогут ни работать, ни обслуживать себя в быту. Кто-то считает себя обузой для родных.

Мы, врачи, стараемся разговаривать с ребятами, объяснять, как работает протезирование. Говорим, что жизнь не заканчивается, что можно адаптироваться, ведь возможности протезирования существенно возросли. Многие даже спортом занимаются на протезах и живут свою лучшую жизнь. Конечно, мы не психологи. Да и нужны ли здесь психологи?

Думаю, гражданский психолог не сможет помочь так, как тот же боевой товарищ. Я заметил, что общество разделилось на три части — те, кто воевал, те, кто не воевал, но пытается понять первых, и те, кому всё равно. Тому, кто прошёл этот ад, гораздо проще общаться с равным. В беседе они выясняют, кто где воевал: «Помнишь это? Помнишь то?» И на фоне общих воспоминаний и впечатлений часто происходит психологическое преображение. Они могут друг друга подбодрить, поделиться опытом, стать ориентиром в деле восстановления.

Некоторые ребята возвращаются «ёжиками». Они уже не восприимчивы к внешнему гражданскому миру, к обычной мирной жизни, где многие о войне даже не знают. Воспринимают всё в штыки. Должно пройти время, чтобы их «отпустило» и они начали вливаться в жизнь. Но за этот период, пока воспоминания ещё остры, важно, чтобы человек ничего не натворил ни с собой, ни с другими людьми.

Да, ребята на гражданке ищут себе подобных. И общаются обычно узким кругом — с теми, кто понимает.

— В Бурятии на базе ЦВМ скоро появится реабилитационный центр с возможностями высокотехнологичного протезирования. Какие ещё изменения ждут здравоохранение в нашей республике или нужны, по вашему мнению?

Общество поделилось на три части

— В долгосрочной перспективе я пока не размышлял. Сейчас приоритетна лишь одна задача — победить. Да, дома работа ответственная, нужная, местами творческая. Но поработать над законами на данном историческом отрезке могут и без меня. Я больше нужен здесь. Потому что сейчас кадровых военных медиков стараются максимально отозвать в свои госпитали. Там тоже много работы. Ребятам нужно проводить безумное количество операций, военно-врачебных комиссий — кого-то списывать, кого-то возвращать в строй, но всех реабилитировать, насколько это возможно.

Сейчас очень активно привлекают гражданских добровольцев. Также есть специальные годовые контракты для медиков. Но, скажем честно, немногие едут. Кстати, очень много девушек едут помогать нам. Одна моя коллега, анестезиолог из Москвы, давно рвалась сюда — спасать бойцов, но её военный госпиталь никак не отпускал. В итоге она написала заявление и через добровольческий отряд всё равно приехала. Глядя на таких людей, думаешь: «Нет, стыдно оставаться дома». Поэтому работаем.

В прошлый раз я год был дома. Никакой медицинской деятельностью специально не занимался. И в третью, нынешнюю командировку я приступил к работе с удовольствием. Она тяжёлая, но дала мне понять, что врачом я стал не зря.

— Могли бы вы дать какой-то совет молодым врачам, студентам медфака?

— Я ходил к студентам нашего медицинского факультета БГУ, а также беседовал с ребятами в медицинском колледже. Мы показывали им свои видеоматериалы с операций, фотографии, объясняли, какие бывают ранения. Иногда даём наставления.

Думаю, молодым специалистам в первую очередь важно понимать, что если ты выбрал медицинскую профессию, то надо идти до конца. Всегда расти профессионально. Бросай, если чувствуешь, что это не твоё, или если тебе родители сказали: «Надо!» Ничего не выйдет, если делать без души.

Неважно, раздаёшь ты таблетки в стационаре, сидишь на приёме в поликлинике или занимаешься высокой хирургией. Ты должен чувствовать, что помогаешь людям и что им становится легче.

К сожалению, никуда не деться от бумажной работы. В бюджетной медицине слишком много бумаги, отчётов о проделанной работе. А если чего-то не сделал, пиши ещё три отчёта. Мне кажется, эта бесконечная бумажная и электронная писанина убивает желание работать, даже если у тебя душа к этому делу лежит.

Этим мы сами создаём себе очень много проблем, которые потом героическими усилиями пытаемся преодолеть.

Также крайне важно, чтобы любой специалист умел оказывать экстренную неотложную помощь в критических ситуациях. Сердечно-лёгочную реанимацию должны знать все, потому что это и в обычной жизни может пригодиться — в поезде, в самолёте, на улице. Если ты медик, но не смог помочь, это полдела. А если окружающие узнают, что ты не стал помогать, будучи медиком, это уже преступление.

Нельзя пройти мимо чужой беды.

Ничего не выйдет, если делать без души

Профессионал
на передовой

Факт о Вячеславе Дондокове

Время выбрало нас

Текст: Валерия Бальжиева.
Фото из архива В. Дондокова.

Премия «Гордость Бурятии» — совместный проект Правительства Республики Бурятия и издательского дома «Информ Полис».